И тогда я подумал: «Это Дхамма, которой я достиг, – глубока, трудно узреть её, трудно понять, [она] умиротворённа и возвышенна, недостижима одним лишь рассуждением, утончённа, может быть пережита [только] мудрыми. Но это поколение наслаждается привязанностью, лелеет наслаждение в привязанности, радуется привязанности. Такому поколению эту истину трудно узреть, то есть специфическую обусловленность, зависимое возникновение. И эту истину [ему] также трудно узреть, то есть, успокоение всех формаций, оставление всех обретений, уничтожение жажды, бесстрастие, прекращение, ниббану. Если бы я стал учить Дхамме и [при этом] другие не поняли бы меня, это было бы утомительно для меня, это было бы хлопотно». И в этой связи такие поразительные строфы, никогда не слышанные прежде, спонтанно пришли ко мне: Довольно с меня Дхамме учить, Что даже мне далась нелегко. Не сможет её никогда воспринять Жаждой и злобою кто лишь живёт. Окрашенный жаждой, окутанный тьмой, Не сможет глубокую Дхамму узреть, Она глубока, утончённа, трудна, И против течения мира идёт. Когда я помыслил так, мой ум склонился к бездействию, а не к обучению [других] Дхамме.